Этого классика беларусской литературы расстреляли в 45 лет, но он успел сделать столько, сколько удалось немногим. Вот о ком речь
23 апреля 2026 в 1776938880
Франак Дубковский / «Зеркало»
Многие привыкли смотреть на классиков беларусской литературы через призму школьной программы. А она, к сожалению, обычно ограничивается общими фразами о «таланте» и «знаменитых произведениях» и краткими сведениями из биографий. Без большой заинтересованности понять, почему именно этих людей считают знаковыми личностями для нашей культуры, сложно. «Зеркало» исправляет это в новом проекте «Внеклассное чтение». В нем мы по пунктам объясняем, почему тот или иной писатель достоин вашего внимания, и доказываем, что беларусское можно любить не только за то, что оно свое, а еще и за то, что это действительно круто. Мы уже говорили про Владимира Короткевича и Ивана Мележа, Максима Богдановича и Василя Быкова, Янку Купалу и Якуба Коласа. Герой этого текста - Максим Горецкий.
Опередил Ремарка
Из письма Франца Кафки Эриху Марии Ремарку: «Дорогой Эрих, вы написали замечательный роман "На западном фронте без перемен". Я в восторге. И прежде всего я восхищен тем, что и по-немецки возможно такое произведение, которым удивил нас всех Максим Горецкий. Понимаю, что ваша книга вдохновлена его романом "На імперыялістычнай вайне". Я не знаю, что там происходит в таинственной стране под названием Беларусь, но искренне рад, что и наша литература может вытворять такие штуки в жанре военной прозы».
На самом деле такого письма Кафка Ремарку никогда не писал, а о существовании Горецкого оба явно не знали. Цитата выше - мистификация, созданная литератором и критиком Сергеем Дубавцом. Сравнивать отечественных писателей с кем-то из иностранцев - так себе идея, ведь так мы словно преуменьшаем их ценность и ценность всей беларусской культуры, привязываясь к кому-то более успешному и знаменитому из других стран. Поэтому мы намеренно не называем Горецкого «беларусским Ремарком». Однако Дубавец обыгрывает очевидный факт: два произведения написаны на одну и ту же тему, в схожем стиле и с общим посылом, но именно Горецкий был первым.
«Ha iмпepыялicтычнaй вaйнe (Зaпicкi caлдaтa 2-й бaтapэi N-cкaй apтылepыйcкaй бpыгaды Лявoнa Зaдyмы)» опубликовали в 1926-м, а «На западном фронте без перемен» - на несколько лет позже. Однако для Ремарка его роман стал ступенькой к мировой славе: в первый же год в Германии продали более миллиона экземпляров, англоязычный перевод разошелся тиражом в 800 тысяч. А Горецкого через четыре года после выхода книги арестовали, отправили в ссылку, а затем и расстреляли.
Связывал обоих писателей военный опыт. Горецкого - парня из деревни, который получил образование в училище в Горках и только начал работать коморником (землемером) - призвали в российскую армию, когда ему был 21 год. Он стал связистом артиллерийской бригады за несколько недель до начала Первой мировой войны и сразу попал в бои. Награждался Георгиевским крестом IV степени за безупречную службу, был ранен, лечился, после еще дважды попадал на фронт и в конце концов был комиссован по состоянию здоровья.
«Паводзіны, думкі і перажыванні ўчарашняга вяскоўца, апранутага ў салдацкі шынель, батальныя сцэны, акопныя будні ўзноўлены Гарэцкім з гранічнай дакладнасцю і прынцыповым непрыманнем паэтызацыі вайны і ўслаўлення гераічных подзвігаў. Уражвае перш за ўсё псіхалагічная пераканальнасць абмалёўкі паводзінаў салдата-акопніка, глыбіня пранікнення ў яго ўнутраны свет. Вось сцэна пасля бою, калі камандзір «асабліва ўрачыстым голасам» абяцае прадставіць тэлефаністаў за іх «маладзецкую работу» да высокай узнагароды. «А я сядзеў і горка разважаў: «Якія ж мы героі… Георгіеўскія кавалеры? Каб не баяліся кары, каб не вайсковая дысцыпліна, ніводзін бы з нас, ні я, ні Пашын, ні Беленькі, пэўна, з месца не зрушыліся б»», - отмечал литературовед Михась Мушинский.
По его мнению, новаторство Горецкого было и в том, что он не только жалел солдата и сочувствовал его страданиям, но и ставил вопрос о моральной ответственности каждого за собственные поступки и поведение. Прозаик последовательно проводил мысль о необходимости оставаться человеком даже в экстремальных ситуациях военного времени - можно сказать, опередил европейский экзистенциализм, представителем которого в Беларуси позже станет Василь Быков.
Ярчайший пример: «Кароткае, на тры старонкі, апавяданне Максіма Гарэцкага пад назваю «Рускі» - узор медычнай па сваёй дакладнасці прозы. Маленькае й глыбокае, як Марыянская ўпадзіна. Тут няма ніводнага лішняга слова», - дотмечает писатель Альгерд Бахаревич.
В этом рассказе (прочитайте его здесь) главный герой, беларусский крестьянин, солдат российской армии, ища картошку на полосе между фронтами, которая раньше была полем, сталкивается с солдатом австрийской армии - украинцем. Объяснившись на почти одном языке и выпив с ним водки, беларус вспоминает, что он «русский» солдат, стреляет «австрияку» в спину. Это навсегда меняет его, и, заболев и попав в больницу, бредя в лихорадке, беларус будет постоянно вспоминать эту историю и кричать: «Я рускі! Я рускі!»
«Ягоны хваравіты лямант «Я рускі!» - спроба знайсці сабе апраўданне. Я рускі - гэта значыць «я меў права стрэліць, бо ваюю ў расейскім войску». Я рускі - значыць, «я не маю з тым, чужым, нічога агульнага». Я рускі - значыць, «мне можна». Я рускі - значыць, «я меў прычыну». Я рускі - значыць, «рускія мяне апраўдаюць». Я рускі - значыць, «свой». Я рускі - значыць, «я не ведаю, хто я». Бо прызнаць сябе нярускім - значыць пазбавіцца нават ілюзіі на магчымасць апраўдання. <…> Рускі - гэта абагульненне. Але рускі - гэта яшчэ і пракляцце», - писал Бахаревич.
Показал две души беларуса
«Калі б у мяне спыталіся, што пачытаць з беларускай літаратуры, каб адразу атрымаць уяўленне пра ўсё: пра нас, пра краіну, пра гісторыю, менталітэт, а галоўнае, пра беларускую душу і чаму яна такая, - я б параіў аповесць Гарэцкага. Тут сказана ўсё», - говорил Сергей Дубавец о произведении «Дзве душы». Он же вкратце напоминает и завязку сюжета: «У пана Абдзіраловіча жонка нарадзіла сына Ігната. Неўзабаве злосныя мужыкі забіваюць жонку. Да немаўляці пан наймае сялянку з такім самым дзіцёнкам, раўналеткам. І тая корміць двух дзетак разам. Ну і аднойчы карміліца мяняе немаўлят месцамі, каб свайму кроўнаму даць шанец пражыць панскае жыццё… Такое сабе індыйскае кіно на беларускі лад. Але кіно нечакана абрываецца. Рэвалюцыя, бальшавікі, камбеды (комитеты бедноты. - Прим. ред.), паўстанні, забойствы і расстрэлы».
Написанная более ста лет назад, в 1919-м, эта повесть отразила эволюцию во взглядах Горецкого. Сначала, еще до Первой мировой войны, он возлагал большие надежды на просвещение, книги, гуманистические идеи. Потом поверил, что новая большевистская власть сможет решить основные социальные и национальные проблемы. Спасение для Беларуси писатель видел в коммунизме и союзе с Советской Россией, поэтому в 1918 году критически отнесся к провозглашению независимой Беларусской Народной Республики.
Подобные иллюзии в то время разделяли многие представители интеллигенции. Так, 1 января 1919-го в качестве контрмеры в ответ на провозглашение БНР под контролем Москвы, которая не хотела потерять свое влияние на нашу страну, была создана Советская Социалистическая Республика Беларусь (позже БССР). Ученый Гаврила Горецкий, брат писателя, вспоминал, как они с Максимом с радостью читали Манифест о провозглашении БССР: «Мы радаваліся, што прычакаліся такога дня. Асабліва радаваўся Максім. <…> Абвяшчэнне БССР - гэта ж была нібыта і яго перамога, увасабленне і яго мар і жаданняў». Но очень скоро пришло разочарование в большевистской политике. Попыткой художественно объяснить события революции и их последствия стала повесть «Дзве душы».
В этом произведении Горецкий открыто раскритиковал эксплуатацию беларусов царской Россией, для которой наши соотечественники были разменной монетой. «Беларус у белай кашулі здабываў царам Сярэднюю Азію, і йшоў на вечныя часы за сваю веру ў Сібір, і вызваляў балканскіх «браткоў» з турэцкай няволі, і насыпаў чыгункі па ўсяму ўсходу Эўропы, і дзе толькі, дзе толькі, апроч хіба свае бацькаўшчыны, ні капаў у горах руду, ні спушчаў ваду з гнілых балот», - отмечал автор в «Дзвюх душах». Однако дальнейшую революцию с приходом большевиков Горецкий в своем произведении также трактовал как национальную трагедию. И в том, и в другом не было ничего хорошего для Беларуси. Повесть символически начиналась убийством пана, а заканчивалась убийством коммуниста. «Забойствы, ахвяры, крывавая помста - усё гэта і складала, паводле аўтарскіх поглядаў, змест рэвалюцыі», - отмечал Михась Мушинский.
Название «Дзве душы» тоже было символическим. В 2014-м произведение перевели на немецкий язык, и, как отмечала тогда немецкая критикесса Джудит Ляйстер, «Беларусь всегда была территорией, которую Восток и Запад рассматривали как объект распоряжения. Максим Горецкий рассказывает о глубоком раздоре, который не давал покоя его соотечественникам после Первой мировой войны. <…> Игнат остается разорванным между шляхетским происхождением и близостью к народу, Россией как «отечеством» и беларусским возрождением».
О «Дзвюх душах» высказался и писатель Владислав Ахроменко. Он был одним из авторов инсценировки этого произведения, которую в 2016-м осуществили в Купаловском театре: «Мяне ва Украіне часта пытаюцца, ці магчымыя ў Беларусі свой Данецк і свая Галічына (регионы, где большинство населения было, соответственно, пророссийским и антироссийским. - Прим. ред.). І я адказваю, што ў галовах большасці беларусаў Данецк і Львоў могуць суіснаваць адначасова. Гэта і ёсць, па вызначэнні Гарэцкага, «дзве душы» беларуса. <…> Пакуль што ў кожным з нас - дзве душы, у кожным з нас жыве свой Ігнат Абдзіраловіч».
Написал первую «Гісторыю беларускай літаратуры»
У Максима Горецкого было два образования: педагогическое (окончил двухклассную учительскую школу) и аграрное (выпустился из землемерно-агрономического училища в Горках). Коморником, то есть землемером, он работал всего год перед армией, после демобилизации занимался журналистикой, но позже вернулся к первому образованию и стал учителем беларусского языка и литературы в Виленской гимназии.
Писатель-педагог столкнулся с тем, что учебники по его предмету отсутствуют, и решил проблему самостоятельно - написал «Гісторыю беларускай літаратуры». Книга, ориентированная на широкий круг читателей (включая учеников), стала чрезвычайно востребованной. Она трижды переиздавалась в Вильно (1920, 1921, 1924), далее в том же 1924-м значительно дополненное издание вышло в России, а в 1926-м книгу опубликовали и в Минске, куда Горецкий перебрался из-за репрессий со стороны новых польских властей в Вильно.
Целое десятилетие его «Гісторыя беларускай літаратуры» оставалась единственным учебником по этому предмету. Но вместе с тем она же была и вообще первым полным научным обзором развития нашей литературы. Ранее появлялись статьи и некоторые издания на эту тему, но это были неполные работы, которые описывали только отдельных авторов или только одну сторону их наследия (преимущественно социальную). «Гісторыя беларускай літаратуры» первой заполнила этот пробел.
«Мастацкія творы без гісторыі яшчэ не літаратура, а нібыта будоўля, дзе матэрыял нарыхтаваны, але дом не ўзведзены», - метко заметил исследователь Владимир Мархель.
В «Гісторыі…» Горецкий впервые проследил развитие беларусской письменности от древности до современности, затронул вопросы образования беларусской народности и формирования беларусского литературного языка. К беларусским творцам он причислял тех наших соотечественников разных эпох, которые писали на церковнославянском, старобеларусском и беларусском языках. Исключение Горецкий сделал только для Яна Барщевского, включив как его беларусскоязычные стихи, так и польскоязычного «Шляхтича Завальню». А вот латинские произведения (как «Песня про зубра» Миколы Гусовского) остались без внимания исследователя.
Интересно, что в главе «Маладзейшыя пісьменнікі» фигурировали Якуб Колас, он же Тарас Гуща (один из его псевдонимов), Янка Купала, Максим Богданович, Змитрок Бядуля (он же Ясакар), Алесь Гарун и Франтишек Алехнович. Позже эти люди будут восприниматься как классики или выдающиеся личности своего времени, но для Максима Горецкого это были современники и люди его круга - как сегодняшние беларусские литераторы для нас. Поэтому Горецкий, будучи довольно суровым критиком, иногда не сдерживался в оценках. Не в учебнике, но в других текстах он писал про «Раскіданае гняздо» Янки Купалы: «…гэта мешаніна рэалізму з сімвалізмам. <…> Да заган драмы <…> трэба залічыць доўгія маналогі, непатрэбны ў іных выпадках лішак багацця на словы»; про Якуба Коласа: «…піша дужа многа. <…> піша проста недазволена многа для паэта»; о поэзии Змитрока Бядули: «Што да рэвалюцыйных вершаў Бядулі, <…> лепей бы пісаў Бядуля толькі апавяданні і аповесці».
Не все эти оценки были оправданными, об этом свидетельствует и судьба «Раскіданага гнязда», которое стало бесспорной классикой. Но, возможно, если бы другие авторы были такими же принципиальными, как Горецкий, уровень беларусской литературы был бы еще выше.
Создал «Библию Беларуси времен сталинского геноцида»
Как и подавляющее большинство отечественных писателей, Горецкий стал жертвой сталинских репрессий. В 1930 году его арестовали и обвинили в принадлежности к мифическому «Союзу освобождения Беларуси» (этой организации никогда не существовало, ее придумали спецслужбы, чтобы провести зачистку национально ориентированной беларусской интеллигенции). Писателя осудили и выслали в лагерь в районе российской Вятки (вскоре переименованной в Киров). Там он работал строителем, чертежником, техником-сметщиком и т.д. В 1935 году его освободили, но Горецкий не рискнул вернуться в Беларусь, зная, что там власти не дадут ему покоя. Два года он жил и работал учителем на Смоленщине, но в ноябре 1937-го был по надуманным «контрреволюционным» обвинениям был арестован вновь. В феврале 1938 года в Вязьме его расстреляли.
В такой же ситуации (арест - ссылка - новый арест) в те времена находились сотни отечественных литераторов. Кого-то из них в итоге расстреляли, другим «повезло» со сроком в ГУЛАГе, который давал шанс выжить. Даже в таких тяжелых условиях многие, пока была возможность, пытались писать. Их произведения того времени ценны тем, что отражали атмосферу репрессий, страха и абсурда, которая заполонила страну. Однако значительная часть рукописей, созданных в тридцатые, до нас не дошла. Многие были уничтожены или похоронены в закрытых архивах. Например, у Владимира Дубовки при очередном аресте забрали рукописи второй части поэмы «І пурпуровых ветразяў узвівы» и перевод «Чайльд-Гарольда» Байрона, и где они - до сих пор не известно.
Из всех отечественных творцов первой половины XX века архивы только двух удалось спасти от спецслужб - это архивы критика Адама Бабареко и, собственно, Максима Горецкого. Решающую роль сыграли родственники. В случае Максима - его жена, писательница Леонила Чернявская. С одним из произведений помогло чудо. Писатель не хранил черновики, поэтому из них остались только те, которые в дальнейшем могли понадобиться для работы и которые уберегла супруга. Но тетрадь с черновой рукописью романа «Віленскія камунары» сохранилась, потому что Горецкий отдал ее маленькому сыну для рисования на чистых оборотных страницах.
«Усё, што напісана Гарэцкім <…> на гэтым этапе, дазваляе адчуць, як хвалі абсурду, наплываючы адна на адну, адбіваліся на мастацкіх намерах пісьменніка і з кожным разам павялічвалі сілу яго ўнутранага бунту», - отмечала литературовед Тереза Голуб и называла проявлением превосходной степени этого бунта философскую притчу «Скарбы жыцця». Работу над ней, а также над автобиографическим произведением «Лявоніус Задумекус» Голуб сравнивала с ведением дневника солдатом-фронтовиком, в то время его каждую минуту подстерегают опасность и смерть. «Розніца ў тым, што ў першым выпадку (на фронце) непасрэдны вораг вядомы, у другім (у ссылцы) ён схаваны, і невядома, пад якой маскай і калі можа з'явіцца: «Падазрона гляджу па бакох, асцярожна рыхтую запас тлумачэнняў: можа, госці залучаць, а хто яны будуць?»», - цитирует Голуб Горецкого.
В «Скарбах жыцця» писатель стремился разобраться, почему так случилось, что «человек человеку - зверь» и «зачем это нужно». Одну из первопричин он видел в утрате самостоятельности Беларуси в пределах СССР. Об этом Горецкий рассказывал в аллегорически-символической истории про «баль у хаце-пяцісценцы». В начале празднование шло как положено, но позже писателю открылась правда, в какое окружение попала его страна: «І вось прыгледзеўся я - і скура сшорхла ў мяне ад жаху… Жоўтыя, мёртвыя твары… Мерклыя, згаслыя вочы… Ходзяць - трупы жывыя…»
Атмосферу сталинских репрессий Горецкий воплотил в символическом образе пожара: «На высокім узвышшы я стаяў. Далёка-далёка вакол сябе балотную даліну і саламяныя вёсачкі бачыў… Дымы дымяць па даліне… Многа вёсак гарыць… Страшныя клубкі агнявыя з вёскі на вёску пералятаюць… Дзіўна і страшна мне стала. І прыляцеў агонь да самага жытла майго. Загарэлася пунька ля дому. Гукаў я семядолю сваю і парасткаў сваіх - дарагія рэчы хапаць, дарагія рэчы вынасіць… І страшныя думкі былі ў мяне ў галаве, што ўсё жывое загарыцца, задыміцца, і дым задушыць усё жывое…»
Недаром писатель Анатолий Кудрявец назвал «Скарбы жыцця» Горецкого «Библией Беларуси времен сталинского геноцида».
Писал правду о ГУЛАГе, находясь в ГУЛАГе
Кроме прозы и критики Горецкий создал еще немало того, что дает основания им гордиться:
- разрабатывал лексику беларусского языка - работал в Институте беларусской культуры (из которого выросла Академия наук), где возглавлял Словарную комиссию, затем - языковедческую и литературоведческую секции;
- участвовал в составлении несколько беларусско-русских словарей;
- преподавал - руководил кафедрой беларусского языка, литературы и истории в Горецкой сельхозакадемии, которая в те времена была очень популярным учебным заведением;
- собирал фольклор и т.д.
Но Максим Горецкий заслуживает почета не только за совершенное, но и за то, что не сумел довести до конца.
Три его завершенные произведения - повести «У чым яго крыўда?», «Меланхолія» и «На імперыялістычнай вайне» - объединяет сквозной герой Лявон Задума. Они, отмечал литературовед Мушинский, складываются в «своеасаблівую трылогію, прысвечаную пакутлівым блуканням беларускай інтэлігенцыі напярэдні рэвалюцыі, у гады абуджэння нацыянальнага руху беларускіх працоўных і ў час [Першай сусветнай] вайны». Однако Горецкий не остановился на этом и решил сделать семью Задумы героями своего нового произведения - «Камароўскай хронікі», которая должна была стать главным произведением его жизни.
Работать над «Хронікай» Горецкий начал еще до ссылки и продолжал в лагере в Вятке. Это произведение, по словам Мушинского, не имеет аналогов в беларусской художественной прозе. Согласно планам Горецкого, «Хроніка» должна была стать пятикнижием, и определяющим моментом каждой книги было бы определенное историческое событие: восстание 1863 года, революции 1905 и 1917 годов, Рижский мир 1921-го, который разделил Беларусь на две части, и убийственный 1937 год. Описывались в ней и сами репрессии (сходство с беларусскими реалиями последних лет не может не впечатлять):
«Фактычна гэта першая па часе ў беларускай літаратуры спроба мастацкага асэнсавання тэмы ГУЛАГа, тэмы палітычнай бяспраўнасці, неабароненасці чалавека ў савецкім грамадстве. Для [героя книги] Лаўрыка сімвалам жыцця ў беламорскай высылцы з'яўляліся бела-шэрыя марскія чайкі, якія ўвесь час «крычаць, як бы плачуць, страждаюць», - рассуждал Мушинский. - У адным з дзённікавых запісаў [другой герой] Кузьма зрабіў своеасаблівы падрахунак пражытаму: «І вось што мы маем… Ён [Лаврик] там. Я тут. Бацькі адны. Жонка без працы»».
В неблагоприятных условиях ссылки Горецкий не сумел дописать это эпохальное произведение. Но уже чтобы фиксировать правду о ГУЛАГе в тоталитарном СССР, когда сам находишься в ГУЛАГе и рискуешь головой за такое творчество, - для этого требовалось невероятное мужество (тот же Франтишек Алехнович создал «У капцюрох ГПУ» в безопасности). История недописанной «Камароўскай хронікі» - не первый и не последний, но очень яркий пример того, что беларусская литература могла бы достичь еще больших высот, если бы массовые репрессии 1930-х не прервали ее взлет.
Читайте также