Многие привыкли смотреть на классиков беларусской литературы через призму школьной программы. А она, к сожалению, обычно ограничивается общими фразами о «таланте» и «знаменитых произведениях» и краткими сведениями из биографий. Без большой заинтересованности понять, почему именно этих людей считают знаковыми фигурами для нашей культуры, сложно. «Зеркало» исправляет это в проекте «Внеклассное чтение». В нем мы по пунктам объясняем, почему тот или иной писатель достоин вашего внимания, и доказываем, что беларусское можно любить не только за то, что оно свое, а еще и за то, что это действительно круто. Мы уже рассказывали о Владимире Короткевиче и Иване Мележе, Максиме Богдановиче и Василе Быкове, Янке Купале и Якубе Коласе, Максиме Горецком и Кузьме Чорном, Максиме Танке и Михасе Стрельцове, Янке Брыле и Алесе Рязанове, Янке Мавре и Рыгоре Бородулине, Змитроке Бядуле и Владимире Дубовке. Герой этого текста — Пимен Панченко.
1. Искренне и честно передал в поэзии реалии войны
Настоящего поэта из Пимена Панченко сделала Вторая мировая война. Потому что реалии, в которых ему доводилось существовать до этого, не слишком способствовали творческому росту.
Детство этого творца рифмуется с детством еще одного классика — Янки Брыля. Оба родились в 1917 году в местах, далеких от родины, куда их родители поехали на заработки: Брыль — в Одессе, а Панченко — в Ревеле (теперь Таллинн, столица Эстонии) в семье крестьян с Ошмянщины. Оба будущих писателя в раннем детстве вернулись в Беларусь. Однако нашу страну тогда поделили соседи, и Брыль, житель Западной Беларуси, попал в Польшу — авторитарную, но с относительной свободой и возможностью в определенной степени бороться против власти. Панченко, житель Восточной Беларуси, оказался в СССР, который вскоре стал тоталитарным.
В 1934 году Пимен окончил учительские курсы в Бобруйске, тогда же состоялся его литературный дебют. Через четыре года появился его дебютный сборник «Упэўненасць».
«Назва маёй першай кнігі прыйшла ад самаўпэўненай маладосці, ад адчування, што ўсё пад сілу, на ўсё хапае сіл. Гэта адно. А другое — гэта тое, што сам лад жыцця рабіў нас упэўненымі ў шчаслівым заўтрашнім дні», — признавался спустя годы Панченко, говоря о времени, когда шли массовые репрессии. В его произведениях тех лет чувствовались искренность и одновременно категоричность, в стихах трудно было узнать будущего классика.
Пять лет Панченко работал учителем и заочно учился на филфаке минского пединститута, а сразу после этого, в 1939-м, попал в армию. Во время Второй мировой работал журналистом в военных и фронтовых газетах. В боях под Москвой его ранили в шею. Именно в те годы молодой литератор, по словам критика Рыгора Березкина, «пачынае ўсё больш і больш асвойваць законы ўнутранага пераўтварэння з’явы ў перажыванне, факта ў пачуццё, у роздум, у споведзь».
Злосна сказаў: «Уставай, пяхота!
Мы не на пляжы, а на вайне».
І лёг на змяіныя скруткі дроту.
І дзвесце салдацкіх запыленых ботаў
Прайшлі па яго спіне.Не ён, а другія ішлі ў атаку,
Гранаты кідалі ў бліндажы,
Калолі фрыцаў, палілі танкі
І сцяг перамогі ўзнімалі ранкам
На заваёваным рубяжы.А ён свае косці з іржавых калючак
Сваімі рукамі без стогну аддзёр,
Зваліўся на травы, і стала балюча
І травам, і росам, і ветрам гаючым,
Што прыляцелі з валдайскіх азёр.Стихотворение «Герой», 1943
«У [яго] творах перыяду вайны, пачынаючы з 1942−1943 гадоў, часцей за ўсё немагчыма знайсці мяжу паміж сферай інтымнага і грамадзянскага», — отмечал исследователь Владимир Гниломедов.
Што ж, якой ты нi будзеш — i ноччу, i раннем,
Я пазнаю цябе, я не здраджу табе.
Перанесла ты гора i катаваннi
I зрабiлася мне даражэй i радней.Асушу твае слёзы,
Залячу твае раны,
Кожны лiст твой распраўлю рукою старанна.
Насаджу каля вёсак сады маладыя,
Каб ты вечна цвiла
I ў шчасцi расла,
Дарагая мая Беларусь!Фрагмент стихотворения «Зварот», 1942
День Победы Пимен Панченко встретил в Иране. Еще в августе — сентябре 1941 года СССР и Великобритания совместно оккупировали эту нейтральную страну. Это трактовалось как превентивная мера в противовес экспансии нацистов в Европе, к тому же позволяло использовать Иран для транзита поставок по программе ленд-лиза. Панченко попал туда в 1944-м. Союзники обязались вывести свои войска из Ирана в течение шести месяцев после прекращения войны. Лондон эти условия выполнил, Москва — нет, и беларус, задержавшийся в этой стране на два года, вынужденно стал частью оккупационных войск. Но сам себя убеждал, что он «не заваёўнік, а жаданы друг».
Впечатления об этой стране составили цикл стихов под названием «Іранскі дзённік», лучшие из них восхищали передачей местного колорита.
Гулам незнаёмым апалошча,
З-пад гары — агні, агні, агні.
І ляціць ад прывакзальнай плошчы
Чорны шах на бронзавым кані.Дзіўна тут усё і незнаёма:
Песня-крык і востры пах пладоў,
Казачныя постаці харомаў,
Сцены глінабітныя платоў.На асфальце трапяткія цені,
Пад ліствою звоняць арыкі,
I пераліваецца адзеннем
Буйны вір натоўпаў гаваркіх.I калі гарачымі вачыма
З-пад чадры іранка шугане,
Мімаволі ты прашэпчаш імя,
Чутае калісьці, — Шаганэ…Заламаўшы сінюю пілотку,
Паліцэйскі ішака вядзе.
На рагу з алахам на ўсю глотку
Брудны дэрвіш гутарку вядзе.Дзівімся крыху на шоўк і шалі
Згодна абавязку ўсіх гасцей.
Ды раскоша нас не спакушае —
Мы непараўнана багацей.Нейкія замежныя салдаты,
Зорку запрыкмеціўшы маю,
Па панелі грукаюць заўзята
I з павагай чэсць нам аддаюць.Стихотворение «У Тэгеране», 1944
Однако поэта быстро потянуло домой.
Сягоння з апошнiм вайсковым бiлетам
Дадому, дахаты са службы я еду.
I вецер дняпроўскi задзьмухаў старанна
З маёй гiмнасцёркi пылiнкi Iрана.
На мяккай пасцелi ў купэ не ляжыцца:
«Цi шмат яшчэ вёрстаў да Мiнска, скажыце?» —
Пытаю наiўна у нейкага дзеда,
Хоць ведаю добра: не першы раз еду.
А дзед гаваркi i рахманы. Адразу
Ён шчодра сыпнуў мне станцыйныя назвы:
«Вось зараз пад’едзем да горада Оршы».
I Орша здаецца за Вену не горшай.
«Далей будзе цiхая станцыя Слаўнае…»
Вядома, тут кожная станцыя слаўная.
Якiя знаёмыя назвы i словы,
Якая цудоўная родная мова!
I ўсё мiлагучна для слыху майго:
I звонкае «дзе», i густое «чаго».Фрагмент стихотворения «Пад'язджаючы да Мінска…», 1945
«Непрыхаваная фізіялагічная радасць стомленага ад рознай персідскай тарабаршчыны вуха», — комментировал писатель Ольгерд Бахаревич это стихотворение Панченко, одно из первых написанных после возвращения.
Но война не была забыта, отголосок ее чувствовался во всем дальнейшем творчестве Панченко. Например, в более позднем стихотворении о салютах, которое и теперь, на фоне героизации войны, остается актуальным.
Грымяць, грымяць святочныя салюты…
I феерверкі зырка рассыпаюцца,
I дзетвара да батарэй збягаецца,
I смех, і крык на кожнай плошчы люднай.А мне заўсёды страшнавата робіцца.
Як неба засцілае дымам шызым.
I жаласна звіняць у вокнах шыбы,
I нечыя матулі сумна горбяцца.Руіны пад асфальтам ціха стогнуць,
I прывіды мінулага ўстаюць,
I б’юць гарматы ў маладосць маю,
I вусны ад пякельнай смагі сохнуць…Вам весела, шчаслівыя дурніцы,
Вас цешаць халастыя перуны,
А я ўвесь век нясу ўсё ад граніцы
Трывожныя калючыя зарніцы,
I плач, і хрып, і грукаты вайны.Нявесела, як сто гармат бабахне…
Нясцерпна горка гарадам згараць,
Нялёгка і героям паміраць,
I кожны подзвіг кроўю душна пахне…Сябры мае,
Прашу цішэй паліць:
Зямлі яшчэ баліць.
I мне баліць.Стихотворение «Святочныя салюты», 1964
2. Без него у нас могло бы не быть Быкова
Осенью 1945 года Панченко, еще находясь за границей, прислал в редакцию газеты «Літаратура і мастацтва» тревожное «Письмо из Ирана», в котором критиковал отдельных коллег за «брак унутранай праўдзівасці, недакладнасць паэтычнага слова, агульшчыну, недахоп цікавасці да ўнутранага ў чалавеку». Правда, как писал Гниломедов, подобного не избежал и сам Панченко, поэзия которого со временем «губляе рысы спавядальнасці, набытыя ў ваенны перыяд, адчуванне складанасці жыцця, якая аказалася як бы заслоненай радасцю перамогі». Это было закономерно, ведь продолжались времена власти Сталина, суровой цензуры и репрессий.
Возвращение Панченко к себе началось в хрущевскую оттепель. И проявлялось не только в стихах, но и в руководящей работе: в 1958—1966 годах поэт был главным редактором журнала «Маладосць». «Тут была вельмі сімпатычная рэдакцыя. <…> Звярталася ўвага на маладых. Міколу Аўрамчыка, які загадваў аддзелам паэзіі, паэты любілі як бацьку», — рассказывал Владимир Гниломедов. «Хадзіла, як байка, з вуснаў у вусны выслоўе <…> Аўрамчыка: „Я вашы вершы ўхваліў, падрыхтаваў да друку, але як скажа Пімен…“ Пімен быў сапраўдным рэдактарам, не ідэалагічным наглядчыкам, а пільнаваўся найперш свайго бездакорнага мастацкага густу. Ён выдатна адчуваў паэзію», — отмечал поэт Анатоль Вертинский. Через «Маладосць» без преувеличения прошла вся беларусская литература. Например, это на ее страницах в 1964-м было опубликовано «Дзікае паляванне караля Стаха» Владимира Короткевича.
Однако особенно значительную роль это издание сыграло в судьбе Василя Быкова: большинство его ранних произведений печаталось именно там. В 1960 году — повесть «Жураўліны крык», в 1962-м — «Трэцяя ракета». «Панчанка сказаў мне з гэтага поваду трохі ласкавых словаў. Яны, ведама ж, узнімалі настрой, дадавалі жадання пісаць і яшчэ», — вспоминал Быков о второй публикации.
Без содействия и помощи Панченко ему было бы куда тяжелее стать тем творцом, которым он в итоге стал. Мемуары Быкова «Доўгая дарога дадому» полны благодарности главному редактору.
«Як заўжды, аповесць [„Альпійская балада“] першым выданнем выйшла ў „Маладосці“, якая працяглы час даволі ўважліва адносілася да маёй творчасці. Чаго нельга сказаць пра „Полымя“ — тады адмысловы орган, створаны для наменклатурнай пісьменніцкай эліты. Але мяне задавальняла і „Маладосць“, хоць мой узрост і перакрочыў маладзёвыя рамкі. У часе абавязковага тады папярэдняга абмеркавання на рэдкалегіі Пімен Панчанка сказаў: „Канешне, усё тое — няпраўда, а верыцца. Значыць, гэта — мастацтва“», — писал Быков.
Публикации прозаика-правдолюба создавали Панченко проблемы, но отказывать ему он не спешил. Когда Быков предложил для печати повесть «Праклятая вышыня», главный редактор «Маладосці» только попросил организовать, чтобы популярный московский литжурнал «Новый мир» присоединился с публикацией русскоязычного перевода. Так он в Минске мог сослаться на авторитет этого издания, на то, что внимание на произведение обратили в самой советской столице. Впрочем, беларусская публикация все равно вышла раньше. Тогда обошлось, но повесть «Сотнікаў» Быков — чтобы не подставлять «милого Пимена» — отнес уже в «Полымя».
Но в итоге именно произведение этого прозаика невольно поспособствовало увольнению Панченко. Быков написал повесть «Ноч пасля свята». Панченко посоветовал переименовать ее, чтобы не привлекать внимание цензуры, и автор вернулся к первоначальному названию «Мёртвым не баліць». Публикация в «Маладосці» прошла довольно спокойно. Но когда вышел перевод в «Новом мире», началась травля Быкова за то, что он осмелился отойти от канонического пафосно-героического показа войны, рисовал советских военных и систему мрачными — реалистичными — красками.
Кроме автора требовалось найти еще кого-то крайнего. Во время проверки выяснилось, что редакция «Маладосці» перед публикацией один раз внесла правки в повесть по приказу «сверху», а во второй раз отказалась, несмотря на замечания со стороны одного из чиновников.
В итоге Панченко сделали виноватым и освободили от должности. В окончательную немилость он не попал: на следующие шесть лет его избрали одним из секретарей Союза писателей. Но в 1972-м на его просьбу-обращение к руководителю БССР Петру Машерову — Панченко хотел стать главным редактором журнала «Полымя» — ответили отказом. В дальнейшем он больше не возглавлял ни один коллектив, хотя его книги выходили исправно.
3. Был главным поэтом-правдолюбом
Возможно, главной причиной, почему Пимен Панченко так боролся за Василя Быкова и его правду о войне, было то, что и сам он был таким же принципиальным и искренним.
«Гэта чалавек вельмі імпульсіўны. Другога такога праўдалюбца ў нашай паэзіі, напэўна, не было. Дзёрзкасць выяўлялася і ў ягоных паводзінах, і ў вершах, якія цэнзура здымала цэлымі дзесяткамі. Правіць ён не хацеў, таму выхад кніг затрымліваўся. А вось выступаць на публіцы не любіў, і гэта ў яго не атрымлівалася, — рассказывал о нем поэт Микола Аврамчик и добавлял: — Пімен быў вельмі настроены на паэзію. Увесь час думаў пра гэта і пісаў. Таму, калі мы бавілі дзень разам і ён пачынаў мармытаць, я пакідаў яго — значыць, ужо нешта складае».
Панченко действительно регулярно сталкивался с цензурой. В 1948 году с печати сняли шесть его стихотворений, в 1956-м — три и т. д. Едва ли не самый известный пример связан с хрестоматийным стихотворением «Родная мова».
Кажуць, мова мая аджывае
Век свой ціхі: ёй знікнуць пара.
Для мяне яна вечна жывая,
Як раса, як сляза, як зара.
Гэта ластавак шчабятанне,
Звон світальны палескіх крыніц,
Сінь чабору, і барвы зарніц,
І буслінае клекатанне.
Калі ж хто загадае: «Не трэба!» —
Адрачэцца ад мовы народ, —
Папрашу я і сонца, і неба:
Мне не трэба ні славы, ні хлеба,
Асудзіце на безліч нягод.
Толькі месяцаў назвы пакіньце,
Назвы родныя роднай зямлі,
Пра якія з маленства ў блакіце
Бор шуміць і пяюць жураўлі:
Студзень — з казкамі снежных аблокаў,
Люты — шчодры на сіні мароз,
Сакавік — з сакатаннем і сокам
Непаўторных вясновых бяроз,
Красавік — час маланак і ліўняў,
Травень — з першым каханнем, сяўбой,
Чэрвень — з ягаднаю зарой,
Ліпень — з мёдам,
З пшаніцаю — жнівень,
Спелы яблычны верасень,
Светлы кастрычнік
У празрыстасці чыстай, крынічнай,
Лістапад — залаты лістапад,
Снежань — першы густы снегапад…Фрагмент стихотворения «Родная мова», 1964
Дальше школьники много лет читали в учебниках такой финал:
Ці плачу я, ці пяю,
Ці размаўляю з матуляю —
Песню сваю, мову сваю
Я да грудзей прытульваю.
На самом же деле в исходной версии в конце стихотворения звучал протест против русификации страны.
Ці плачу я, ці пяю?..
Восень. На вуліцы цёмна…
Пакіньце мне мову маю,
Пакіньце жыццё мне!
Но Панченко под угрозой запрета публикации книги заставили переписать финал.
Интересно, что на этом проблемы стихотворения не закончились. Через десять лет, в семидесятых, его готовили к публикации в издании ЮНЕСКО. Но на цензурной проверке это произведение сняли. «Для подобного вывода [о возможности исчезновения беларусского языка] в нашей советской действительности нет никаких оснований. Размещение же этого стихотворения в подобном издании дало бы зацепку разным буржуазным националистам вести разговоры об угнетении беларусского народа как нации», — обосновал цензор свое решение.
Панченко приходилось писать и «в стол». Созданное в 1956-м стихотворение «На сходах часта ў звон мы гучна б’ём…» было опубликовано только в 1993-м, через 37 лет:
Каб разжаваць пытанняў важных соль,
Да старшыні у кабінет нас клічуць.
«Трэ узгадніць!» — і пальцам тыц у столь,
А там, наверсе, столь падлогай лічаць.
Многие изречения Панченко стали цитатами: «Без чалавечнасці не будзе і вечнасці», «Чаму зад бюракратычны душыць лад дэмакратычны», «А страціць годнасць — невыносна» и т. д. Однако он настолько часто и оперативно откликался на текущие события, что у него порой появлялись стихи, которые писатель Янка Брыль назвал «газетной философией». Они были настолько публицистичны и «на злобу дня», что значили что-то только в своем времени.
К счастью, такими были далеко не все. В 1976-м поэт опубликовал стихотворение, которое можно считать его творческим кредо.
Мала сказаць: ненавiджу,
Мала сказаць: прызнаю,
Бiцца за праўду — i выжыць,
Нiбы салдат у баю.Дрэннаму — не пакарыцца,
Добрае — не празяваць.
З дробнай хлуснёй не мiрыцца,
З буйнай хлуснёй ваяваць.Гэтым бы i кiравацца…
Толькi і зло, i хлусня
Хiтра маскiравацца
Вучацца спрытна штодня.Нехта i подлы, i хiжы
Клятву паўторыць тваю:
З ворагам бiцца — i выжыць,
Нiбы салдат у баю.
Позже музыкант Лявон Вольский создал на эти слова композицию, которая вошла в его второй сольный альбом «Белая яблыня грому» (2010) — по словам критиков, получилась «красивая ретро-рок-баллада».
4. Сочетал в лирике житейское и возвышенное
«У ёй (поэзии Панченко. — Прим. ред.) рабілася арганічным сплавам побытавае і ўзнёсла-ідэальнае. Іначай кажучы — зямное й нябеснае. Гэтыя ягоныя парыванні ў будучыню, да абсалюту, да ідэалу. Часам, я згодны, ён збіваўся на „газетную філасофію“, але сілай панчанкаўскага таленту і яна выходзіла на нейкае незвычайнае абагульненне», — говорил поэт Анатоль Вертинский.
Например, на счету Панченко — настоящий шедевр лирической поэзии.
Лясы нырнулі ў хмары шэрыя,
Прыкрыўшы голлем птушанят.
А ты смяялася, не верыла,
Што будзе дождж, што будзе град.Углыб, углыб усё імчалася
І за сабой мяне вяла;
Хавала вочы і смяялася
І нейкай дзіўнаю была.А гром рыкаў ужо раз’юшана
За кожнай елкай і сасной.
І прашаптала ты ўзрушана:
«Што ж нам рабіць, харошы мой?»А елка, хітрая і цёмная,
У сховішча пазвала нас.
Я вочы цёмныя, бяздонныя
Так блізка ўбачыў першы раз.Завесілі нас ліўні белыя,
Загінуў свет, дарог няма.
І да мяне, заўжды нясмелая,
Ты прыгарнулася сама.Стагналі дрэвы мнагарукія,
Ламаўся з грукатам прастор,
І сэрцы ў лад грымотам грукалі,
І бліскавіцы секлі бор…Забуду ўсё: сяброў і вершы я,
Ды зберагу да скону дзён
Гарачых вуснаў шчырасць першую,
Ігліцы пах і ліўня звон.
Описание красоты природы в произведениях поэта переходит в философские размышления о смысле жизни и вселенной.
Жнівеньская ноч як звар’яцела,
Развязала чорныя мяхі.
Сотні тысяч зорак пераспелых
Сыплюцца на мокрыя імхі.Галаву і сэрца мне працяла
Млечным Шляхам.
Край сасновы мой
Сёння ноччу нейкім стаў працягам
Зорнай таямніцы векавой.Балбатня пра атамы — пустое,
Бо у прыгажосці — свой закон.
Толькі гэта неба залатое
Назаўжды ўзяло мяне ў палон.Загадайце, хлопцы і дзяўчаты,
Спраўдзіцца усё ў жыцці у вас…
Зоркі, не пагасніце дачасна,
Я люблю вас,
Я кахаю вас.
В начале 1990-х Панченко писал о своем коллеге Рыгоре Бородулине: «У апошнія гады паэт напісаў многа вершаў і паэм, у якіх ён пазбавіўся палітызацыі і публіцыстычнасці (якімі многа грашылі некаторыя паэты, у тым ліку і я). Барадулін дападаў да самых першародных асноў народнага жыцця, працы, звычак, абрадаў, светапогляду». Как комментировал Владимир Гниломедов, «нешта падобнае можна было сказаць і пра самога Панчанку, які ў гэты час таксама пачаў „дападаць“ да першародна-анталагічных пластоў чалавечага быцця, ізноў пісаць пра „нятленнае“, пра вечнае». Впрочем, это и раньше встречалось в его творчестве.
То ў надзеях, то ў скрусе
Безаглядна жывеш.
Нібы конь той, па крузе
Усё ідзеш і ідзеш.Іншы раз ірванешся —
Па гаючы глыток
Паляціш.
Спадзяешся:
Будзе новы віток.Спадзяешся і верыш,
Што наперадзе ёсць
I паэзіі неруш,
I сама маладосць.Мы штодня сабе хлусім…
Ну, а ісціна дзе ж?
Нібы конь той, па крузе
Усё ідзеш і ідзеш.Дні імчацца імкліва,
Не шкадуючы сіл,
За апошні маўклівы
Свой зямны небасхіл.Я не веру у цуды,
I туга не грызе…
Я развеяны ўсюды
Па шматку, па слязе.На дарозе суровай
Недзе там, за табой,
I ласкавыя словы,
I пякучы мой боль.Было шчасця не многа.
Больш агонь ды бяда…
Не шкада мне нічога?
Усяго мне шкада.1976
По словам исследователя Анатоля Сидоревича, в 1980-х Панченко углубляется в философию и экзистенциальную тематику.
Не гаварыце мне пра гены,
Не гаварыце мне пра код…
Які ён, той касмічны геній,
Што склаў жыцця няспынны ход?Законы вечнага кружэння:
Расці, цвісці, спяваць, шумець.
Тут смерць
— І зноўку нараджэнне,
Жыццё
— І зноў глухая смерць.
5. Покаялся за себя и за всех
Несмотря на многочисленные примеры цензуры, Панченко, национал-коммунисту по убеждениям, грех было жаловаться на недостаток официального признания. На его счету — Государственная премия БССР имени Янки Купалы (1968), звание народного поэта Беларуси (1973), Государственная премия СССР (1981) и другие награды. А уже в независимой Беларуси, за год до смерти, он стал почетным академиком Академии наук (1994).
Подобную тактику кнута и пряника советские власти применяли ко многим творцам. Тому же Быкову одной рукой давали высокие награды, а другой вычеркивали из текстов целые страницы. Но и такого сильно критического отношения к власти, как у Быкова, Панченко не имел. Наоборот, он десятилетиями жил иллюзиями, искренне создавая восторженные произведения о коммунистической партии и ее лидере Владимире Ленине.
Однако с возрастом Панченко сумел переосмыслить свои взгляды. В 1986 году выходит его «Паэма сораму і гневу».
Я рос бяздумным дурнем, як і ўсе.
І славіў росквіт,
Светлы век машынны.
Глядзеў з пагардай на каня ў аўсе,
На воз бацькоўскі свежай канюшыны.
В этом произведении поэт признает свою личную ответственность за преступления советской эпохи, ведь он был их соучастником, как все, кто верил в советский строй и не понимал его порочности.
Я цэрквы закрываў,
Я абразы паліў,
Сялянскую маёмасць перапісваў.
I нюхалі нішчымныя палі
Кароў галодных
Родныя мне пысы.<…>
Я сек сады,
Прынёс бяду лясам,
Я сеяў кукурузу на балотах.
Абкрадзены народ пачаў цягнуць і сам,
І п’яніцы валяліся пад плотам.<…>
То я ўзрасціў няўмек і гультаёў.
Застой. Крадзёж.
На складах — горы дрэні.
Зямлі і праўды,
Мовы і гаёў
Ірвалі мы спрадвечныя карэнні.
Между тем действия власти в своих произведениях одобряли сотни, если не тысячи литераторов, но мужества покаяться хватило единицам.
В том же 1986-м появляется еще одно резкое стихотворение Панченко, направленное против русификации.
Ільняная і жытнёвая. Сялянская.
Баравая ў казачнай красе.
Старажытная. Ты самая славянская.
Светлая, як травы у расе.
Вобразная, вольная, пявучая,
Мова беларуская мая!
Дратавалі, здзекваліся, мучылі…
Ты жыла і ў працы і ў баях.
Пра цябе, як сонечнае дзіва,
I Купала, ды і ўсе мы снілі сны…
Ад цябе, ласкавай і праўдзівай,
Адракаюцца цяпер твае сыны.
Пра народ мой, церпялівы, працавіты,
Помняць партызанскія лясы…
Хто за намі? Пакаленне прагавітых.
Халуёў я чую галасы.
Я спяваў пра жыта і пра жаўранкаў,
Ненавідзеў акупантаў і прыгнёт,
А сягоння — вялікадзяржаўнікаў,
Што разбэсцілі вялікі мой народ.Навучылі не рабіць —
Хлусіць і красці.
Дзеці ў школы з іншай моваю бягуць.
Я хацеў, нашчадкі, вас праклясці,
Ды люблю сваю зямлю… і не магу.
Поздравляя Миколу Аврамчика с Новым, 1987 годом, Панченко написал в открытке:
Мы стаміліся ад хлусні,
Мы стаміліся ад ліцамер'я.
Беларусь можна толькі сасніць:
беларуская мова замерла.
Мы стаміліся ад маны.
Мы стаміліся ад крывадушша.
І пакрылі наўкол туманы
Нашу праўду, сумленне і мужнасць.
Стремясь противостоять русификации, Панченко подписал обращение на имя последнего советского генсека Михаила Горбачева против уничтожения беларусского языка (всего его подписали 26 деятелей, в том числе Василь Быков, его позже так и называли — «Письмо двадцати шести»). Благодаря этому обращению Москва разрешила выпускать журналы «Беларуская мова і літаратура ў школе» (теперь «Роднае слова»), «Спадчына» и «Крыніца», была основана библиотека мировой классики, которая выходила на беларусском языке, и так далее.
Пимен Панченко даже вошел в оргкомитет по созданию Беларусского народного фронта (правда, вскоре отошел от его деятельности — возможно, программа показалась ему слишком радикальной). Позднее он стал одним из основателей беларусского ПЕН-центра — литературно-правозащитной организации, которая была в определенной степени альтернативной официальному Союзу писателей.
Уже в независимой Беларуси поэт вместе с единомышленниками предлагал принять в качестве государственного гимна стихотворение Алеся Ставера «Вякамі стваралі мы нашу дзяржаву», которое заканчивалось строками «Жыві, Беларусь».
Отношение к красно-зеленому флагу, который появился в 1951-м, у Панченко было отрицательным. Он писал: «Некалі баязлівыя чыноўнікі замест белага колеру навязалі сцягу карункі з жаночай спадніцы (орнамент. — Прим. ред.). З цягам часу прывыклі, забыліся, а ў той, памятаю, час з беларускага сцягу смяяліся: ну і сімвал…»
Действительно символично, что за полвека до независимости, в военном 1942-м, в газете «За свабодную Беларусь», которая издавалась на беларусском языке одним из фронтов, появилось стихотворение «Партызанскі марш» — беларусский перевод стихотворения русского поэта Алексея Суркова. Выполнил его Пимен Панченко.
Ніколі не згіне ад лютых пажараў
вялікі і слаўны наш Край.
У бой за Радзіму збірайся, таварыш,
ідзі партызаніць у гай.
На прускага ката
за вёску і хату
кліч помсты народнай заве.
Ідуць у атаку лясныя салдаты,
грукочуць гранаты, грымяць аўтаматы:
— Жыве Беларусь! Жыве!
